Дмитрий Бертман представил свое прочтение хрестоматийной оперы Верди

Дмитрий Бертман представил свое прочтение хрестоматийной оперы Верди

Трудно найти оперу, более знакомую до последней ноты, чем «Травиата». Ее идут слушать, как любимую песню по радио. В умах миллионов это мелодрама из жизни «общества» и жестокость сурового Жермона кажется оперной условностью: ну, чем ему не угодила эта красивая сопрано в бальных платьях! И только потом режиссеры осмелились вспомнить о профессии героини: травиата — заблудшая, сбившаяся с пути. И «бал» у изысканной Флоры — вечеринка у куртизанки.

В московском «Геликоне» Дмитрий Бертман видит драму Виолетты на скрещении куртуазной «Дамы с камелиями» с веселыми домами Тулуз-Лотрека и купринской «Ямой»: парижский притон, где мы встречаем героев, сродни заведению на Ямской: облупленные потолки, мутные зеркала, вульгарные «девочки», разношерстные клиенты из любых слоев. Двор, где угнездился притон, напоминает петербургский — каменный мешок с полысевшим ампиром. Там приблудились клошары — как наши бомжи. Это все такое родное, столь же парижское, сколь российское, что, кажется, у Верди пару раз слышны интонации трагического Чайковского.

Обуявшая Альфреда страсть теперь сродни слепой любви оффенбаховского Гофмана: он грязи упорно не видит, а исполняющая служебные обязанности Виолетта кажется трепетным идеалом. И «Травиата», бывшая на сценах образцом элегантности и священным перлом творения, вписана в контекст родственных мировых образов и рождает бездну ассоциаций-обертонов. Так что экспозиция спектакля, как ей и положено, исправно интригует. Привыкаешь к этому новому облику драмы не сразу — кому-то само прикосновение к теме женщин «пониженной социальной ответственности» кажется таким же пошлым, как эскизы Тулуз Лотрека — его современникам. Но со второго акта сполна ощутишь, какую эмоциональную мощь обрела эта история любви очистительной, одолевающей и сословные границы, и даже смерть. Перепад давлений — из Ямы к небесам — переворачивает душу, такой сокрушительной «Травиаты» мы еще не переживали.

Тот же Бертман, на счету которого эта «Травиата» — восьмая, в поисках свежих решений часто обращался к метафорам: в его версии 1995 года сцена уподобилась огромной постели, в спектакле Торонтской оперы 1999 года служанка Аннина становилась символом рока, ее шлейф мистически рос, к финалу сплетаясь в удушающую петлю. Есть у Аннины метафорической смысл и теперь — бесстрастная, не реагирующая на мольбы героини фигура в черном кажется самой Смертью. Но стиль первых картин теперь ближе к неореализму с его детально проработанными подробностями быта и поведения героев, и лишь потом очищается от бытового — солируют состояния души: ослепительность любовного счастья, одиночество умирающей — беда, к которой страшится прикоснуться Альфред, и к которой равнодушна Аннина. Финал проходит в тотальном безлюдье — уже по ту сторону жизни.

Изменился и без обычных зазоров лег в либретто и в партитуру образ Жермона (Михаил Никаноров). «Madamigella Valéry?» — сурово вопрошает мсье с обликом типового «благородного отца», но, рассмотрев собеседницу, осекается, и это Valéry произносит со смущением: узнал свою недавнюю пассию! Он сам не безгрешен и мог бы понять сына — эта раздвоенность определит все его поступки. И нелогичные его метания от слепой ярости до джентльменского сочувствия к страданиям женщины теперь логичны: образ перестал быть привычно однозначным.

Давно замечено: в талантливых руках все актеры гениальны. В партии Виолетты я слушал Юлию Щербакову, сумевшую превратить в высказывание, актерски оправдать каждую музыкальную фразу, довести трагические кульминации почти до отчаянного крика, не жертвуя качеством вокала, — работа, для жанра этапная. В меньшей степени это удается Шоте Чибирову (Альфред): у него трудная задача сыграть еще не оперившегося юношу, легко впадающего в экзальтацию, в рыдания, и если в ансамблевых сценах он вполне хорош, то звездные арии прозвучали неровно — отважно, но без драматического нерва. В действие включен великолепный геликоновский хор, способный выполнять любые музыкальные и актерские задачи. «Живая картина», открывающая второй акт и особенно выход хора к авансцене, сначала в ослепительном свете, потом погруженного в глухую тень, становятся сильными эмоциональными акцентами спектакля. Сцена с гостями, переодетыми матадорами, в большинстве версий подавалась как эффектный дивертисмент (в фильм Дзеффирелли даже были приглашены Екатерина Максимова с Владимиром Васильевым), здесь она стала метафорой оргии гротескных «кавалеров» с разбитными девицами. Спектакль смотришь не как очередное перелистывание хрестоматии — это езда по новым дорогам, и в ней есть саспенс.

Дирижер Александр Сладковский с оркестром «Геликона» уже работал, их взаимопонимание кажется абсолютным. Обдуманно замедляя темпы, он ведет оперу с необычной даже для «Травиаты» бережной проникновенностью; музыка здесь в гармонии с пластикой сцены, чутко откликается на ее ритмы, на логику поведения персонажей — тоже трактуя музыкальную фразу как высказывание, род речи. В унисон с музыкальной логикой дышит оформление Игоря Нежного и Татьяны Тулубьевой: ослепительная белизна безоблачного счастья может на глазах увянуть, исказиться пятнами подступающей беды; скошенный павильон, изображающий пристанище продажной любви, обращается и адом гибельного порока и преддверием очистительного рая.

Дмитрий Бертман обладает уникальной способностью выращивать свои решения, сколь угодно парадоксальные, из самой музыки, в ней видеть пока не реализованные смыслы. Знакомое словно рождается заново, обнаруживая до сих пор не видимые мотивы поступков, их роковые подтексты. Это новое открытие хрестоматийной «Травиаты» и становится эмоциональным итогом спектакля — кого-то шокирующим, для кого-то поразительным. Как это недавно было с новым звучанием «Турандот». Оба спектакля я бы отнес к величайшим режиссерским прозрениям на оперной сцене. Тот случай, когда театр и режиссер становятся полноправными соавторами классического шедевра.

Новости партнеров

Оставить комментарий

Вы можете использовать HTML тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>